Почему общественности важно знать чем занимается социология управления?

Социология управления — одна из молодых и перспективных научных дисциплин. Предметом её исследований является управляемость спонтанных процессов. Их вокруг нас множество, да и сами мы плодим хаос и неразбериху своими неразумными действиями.

Проблем хватает. Все знают, как важно их своевременно распознавать и решать, но не все тратят время и силы на то, чтобы понять, почему это у нас так плохо получается. Последовательно и системно этим занимается только наука.

Но вот беда: результаты наших исследований не доходят до общественности. Они издаются малыми тиражами, пишутся труднодоступным языком и запаздывают во времени. Если общественность поймёт, что можно знакомиться с результатами исследований проблем адекватности ответов органов власти и управления всех уровней на внешние и внутренние вызовы в режиме онлайн, она обязательно зайдёт на наш сайт.

И это не любопытства ради, а потому что её призвание поддерживать в обществе режим обратной связи.

Почему общественности важно знать о природе коммуникативных процессов?

Сегодня, как никогда, остро встал вопрос исследования коммуникативной сущности происходящего: информационных войн; переворотов, произрастающих из социальных сетей; специфики влияния на формирование ценностных ориентиров личности и поведенческих стратегий человека средств массовой информации, рекламы и ПР.

Результаты исследований общественного мнения, социальных настроений, массового сознания, менталитета — являются стратегическим ресурсом не только властных и управленческих элит, но и формирующегося в России гражданского общества. Например, одна, из серьёзнейших проблем эффективности реализации реформ в России, могла бы быть успешно решённой, если бы вовремя было организовано диалоговое пространство между управленцами и всеми заинтересованными сторонами.

Научное представление об инфокоммуникативной среде, как части жизненной среды человека (по Т.М. Дридзе) поможет приоткрыть общественности сложные глубинные процессы, стоящие за, казалось бы, простыми событиями и будет способствовать формированию благоприятной, дружелюбной, доверительной общественной атмосфере.

«Все мы немного лошади», — писал В. Маяковский. И был прав. Большая часть трудоспособного населения России и в мире — наёмные работники. Большинство из нас работает на наших работодателей, но на разных условиях. В современной социально-экономической ситуации работодатель старается избавить себя от «лишних», с его точки зрения, трат, любыми способами обходя законы. Например, не заключает трудовые договора с нанимаемыми работниками, а ограничивается устной договорённостью или временным контрактом (гражданско-правовым договором). Работник часто и не подозревает, какие последствия несёт за собой такое поведение работодателя. А последствия самые печальные: социальная незащищённость, нестабильность, отсутствие права на отпуск, на временную нетрудоспособность («больничный»), отсутствие стабильного гарантированного дохода и многое другое. По данным, озвученным вице-премьером О. Голодец, таких «нестабильных» в России около 38 миллионов человек. Много это или мало? Достаточно, для того, чтобы эти люди получили в научной литературе своё название — «прекариат», а социологи — своё «поле для изучения».

Чем же так «опасен» прекариат? В социальном плане тем, что чаще других в эту группу попадают самые незащищённые: молодые люди, окончившие школы или вузы, молодые женщины с малолетними детьми, люди предпенсионного возраста. Работодатель и старается использовать в полной мере, не предоставляя в ответ никаких гарантий, воспользовавшись их уязвимым положением. Такой статус, конечно, не может удовлетворять описанные выше группы, они накапливают недовольство и «протестный потенциал» (особенно молодёжь) и когда-нибудь взорвутся. По мнению социологов, «первым звоночком» был во многом стихийный протест, вылившийся в беспорядки на Болотной площади. По миру то тут то там возникают стихийные акции, часто организованные по типу «флешмоба», такие как «Оккупируй Уолл-стрит», «Mayday» и другие.

Напрашивается основной вывод. Появление такого значительного своеобразного «контресурсного» слоя, подверженного страхам потери статуса и социального нисхождения, неизбежно повышает уровень неопределённости в обществе.

И люди, и сообщества часто попадают в ситуации неопределенности, лично переживаемой уязвимости, незащищенности. Такие ситуации требуют от нас решения, выбора той или иной стратегии адаптации, действия, активности, которые могут обернуться потерями и ущербами. Неблагоприятное последствие нашего решения и есть риск.

Выход из ситуации неопределенности предполагает, по меньшей мере, оценку выгод и потерь, связанных с тем или иным решением. Такая оценка носит не количественный, а качественный характер, зависит от личностных психологических и социальных факторов, таких как образование, социальный статус, сфера занятости, круг общения, состояние здоровья, удовлетворенность жизненными условиями, жизненные стратегии, включенность в социальную среду, активность, социальное самочувствие и защищенность, мировоззренческие особенности, жизненные цели и целый ряд других.

«Вклад» перечисленных и множества других факторов в характер и направленность оценки рисков, связанных с нашими решениями и решениями других, с управленческими решениями властных структур, и изучает социология риска.

Наша жизнь сейчас такова, что абсолютную безопасность обеспечить невозможно, но надо стремиться к приемлемому риску, в частности в социальной сфере, а этого можно добиться только через взаимные переговоры таких участников социальной жизнедеятельности, как производители рисков и потребители. Факторы, обеспечивающие эффективность таких переговоров, такой коммуникации, тоже являются предметом изучения социологии риска.

Кому все это нужно? Каждому из нас важно знать, что помогает, а что препятствует адекватной оценке рисков и опасностей в нашей повседневной жизни: управленцу необходимо иметь информацию для учета интересов населения, населению — чтобы участвовать в выработке жизненно важных решений, касающихся здоровья людей, сохранения благоприятной природной среды, комфортной социальной среды.

Основной метод изучения повседневной деятельности — метод бюджета времени. С его помощью собирается объективная и подробная информация о всех видах деятельности, которые совершаются людьми ежедневно. Методология и методика сбора и анализа данных о повседневной деятельности постоянно совершенствуются. Кроме временных показателей собирается информация о жизненных и трудовых ценностях, отношении к труду, быту и свободному времени, а также о социальном самочувствии людей. Научная информация позволяет оценить тенденции социальных изменений в повседневной жизни больших социальных групп населения в их взаимосвязи.

Полагаем, что для российского общества должна быть важной и полезной научной информация о повседневной жизни наших современников: мужчин и женщин, работающих и пенсионеров, учащейся и работающей молодежи, жителей города и села, рабочих, инженеров и специалистов и других слоев населения.

Социологи решают следующие научные задачи:

• мониторинг бюджета времени, повседневной деятельности населения в трансформирующемся российском обществе;
• изучение динамики ценностей повседневной деятельности и использования времени больших социальных групп;
• анализ социальной адаптации различных социальных групп в реформирующейся России.

Подавляющее большинство россиян посещало и посещает дошкольные учреждения. Мнения о том, что там происходит, самые различные: от восторженных до негативных. А действительно, что там происходит? Об этом отчасти знает статистика — сколько детей ходит в детский сад, сколько педагогов и с каким образованием и стажем там работает, и даже какие именно учреждения выбирают родители.

Однако только социолог, много лет изучающий дошкольные учреждения, знает: зачем, по мнению детей, они туда ходят, кого выбирают в друзья, какая воспитательница самая лучшая, и каким они хотели бы видеть свой детский сад. Дети очень любопытны и они часто спрашивают социологов: «А зачем вы нас спрашиваете и зачем всё это записываете?».

Как правило, большинство нововведений, касающихся дошкольной сферы пока принимаются без учёта мнений детей, но есть надежда, что в скором времени это изменится — таковы вызовы времени.

И тогда всё, что выявили в своих исследованиях социологи, будет полностью учитываться теми, кто принимает решения. Стоит отметить, что теперь многое, касающееся запросов родителей, потребностей воспитателей и управленцев, уже реализуется в социальной политике государства — и это заслуга социологов.

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему… Л. Толстой

Идеальная модель семьи, сформированная изначально в религиях, а позднее в государственных идеологических доктринах (например, советской) − пожизненный брак, в котором супруги любят или терпят друг друга до конца жизни, у них много любимых и счастливых детей, которые в старости о них заботятся) присутствует в сознании любого человека. Однако не все могут реализовать эту модель. И социологи семьи помогают людям понять, почему им не удается этого сделать в нынешних условиях.

Обществу важно знать, как институт семьи меняется и адаптируется к новым социально-историческим условиям, как меняется структура и функции этого института, какие социальные, экономические и психологические факторы негативно влияют на семейное благополучие, каковы причины снижения рождаемости и что можно сделать для повышения качества жизни каждой семьи.

Социологические исследования показывают, что происходят как новые положительные тенденции, например, возрастание равноправия в супружеских отношениях и отношениях родителей и детей, отцовской вовлеченности в воспитании детей, и т. д., так и отрицательные. Это семейное насилие, высокий уровень разводов среди пар, имеющих детей, непланируемое или низкое качество родительства, обычно среди бедных слоев населения, в результате чего по-прежнему многие дети растут в неблагоприятных условиях, некоторые становятся социальными сиротами.

Основная цель социологов семьи анализировать эти отрицательные последствия и предлагать на основе проводимых исследований эффективные социально-экономические и законодательные меры поддержки, в первую очередь, для семей с детьми, в частности, меры по совершенствованию работы социальных институтов общества частично выполняющих традиционные семейные функции (институты дошкольного и школьного образования, здравоохранения, полиции, социальной защиты, гражданского общества). Рекомендации сотрудников сектора постоянно используются при разработке государственной семейной политики в сфере укрепления браков, улучшения качества родительства в различных типах семей, в том числе после развода, для разработки мер, направленных на своевременную выплату алиментов, для совершенствования системы замещающей опеки над детьми, лишенными родительского попечения.

Социология профессий уже более века помогает социологам находить ответы на актуальные вопросы о профессионализме и профессионалах. Это направление позволяет разобраться, по каким критериям отличить настоящего профессионала. Дает понять, насколько глубоко человек овладел профессией. Раскрывает смысл таких параметров, как творческий характер труда, инициативность работника и его профессиональное призвание. Эти научные исследования многое говорят и о состоянии современного общества. Демонстрируют динамику ценностей и смену установок людей по отношению к выполняемому ими труду и восприятию престижа профессий.

В отечественной и западной социологии профессий сложились различные походы к изучению профессиональных групп. В нашей традиции особое внимание уделялось отдельным профессионалам, их трудовой мотивации. В центре внимания оказывались профессии умственного и физического труда. В западных работах большее внимание уделялось исследованию элитных профессий интеллектуального труда. Профессионалы изучались как коллективы или группы, которые могут действовать слаженно в собственных интересах. Сегодня социологи используют отечественные и западные теоретические подходы как взаимодополняющие.

В исследованиях нашего сектора социологии профессий особое внимание уделяется вопросам профессиональной этики и альтруизма в профессиональных сообществах врачей и педагогических работников. Деятельность этих профессионалов направлена на социально-значимые цели. И даже если альтруизм не свойственен каким-то конкретным профессионалам, он должен быть значимой групповой характеристикой всех работников, которые решают вопросы, связанные с жизнью, здоровьем и образованием людей.

Первое: потому что общество чудовищно не информировано о состоянии среды обитания человека, природной, техногенной и социальной. Тем более — о результатах их непосредственного и отдаленного взаимодействия. Социология не может ограничитьcя опросами общественного мнения. СМИ находятся под контролем политиков, а не ученых-экспертов.

Наша среда обитания — не склад ненужных вещей и тем более не мусорный ящик. Она — активный участник повседневной жизни каждого. И если человек не знает элементарных форм её «поведения», то расплачивается за это увечьями, болезнями и смертью. Более того, следующие сегодня одна за другой природные и техногенные катастрофы устанавливают свой социальный порядок, отчего повседневная жизнь становится все более рискованной и неопределенной.

Второе: никакое общество не может развиваться без знания истории отечественной науки. Знание только истории литературы, биологии или техники недостаточно. А в науке, как говорил В. И. Вернадский, личность первична. Все наши великие ученые — от В. В. Докучаева и В. И. Вернадского и до М. М. Бахтина и Д. С. Лихачева — были историками науки «через людей», и не только в своей отрасли знания, но и в науке в целом.

Социология и эко-социология, её новая отрасль, — синкретические науки. Поэтому обществу не безразлично, откуда берутся эко-социологи, как формируются их карьера и предлагаемые ими способы объяснения действительности. Поэтому истории жизни «синкретических социологов» — не менее интересная и общественно-необходимая отрасль социологии, чем очередной опрос общественного мнения.

Почему обществу важно знать о социологии регионов? Как живут люди в российских регионах

Первое: В современном мире действуют две основные тенденции: глобализация, синтезирующая все основные общественные процессы в мировом масштабе и перспективах, и локализация, в которой все процессы имеют свои точечные проявления («здесь и сейчас»). Социология региона изучает взаимные переходы, трансформации этих процессов («глокализация») на управляемых территориях.

В России под регионом принято понимать государственно-территориальное образование — субъект Российской Федерации, который в свою очередь состоит из муниципальных образований — городов, районов, поселений. Социология регионов изучает эти социально-территориальные сообщества. Как живут люди на определенной территории, что их связывает и разделяет в общем социальном пространстве. Очевидно, что и обществу в целом, и отдельным территориальным сообществам важно видеть свои социальные портреты в региональных «интерьерах», осмысливать свою социальную жизнь как в конкретном городе или селе, так в республике, крае и области, сравнивая их, делая определенные выводы.

Второе: любой регион — это поле взаимодействия различных акторов, основными из которых являются органы власти, бизнес-структуры и более или менее организованное население. У каждого свои интересы: у власти — подчинить себе всех, кто есть на территории и управлять ими; у бизнеса — использовать ресурсы территории для получения прибыли; у населения — обеспечить себе комфортную жизнь и передать наследство (материальное и духовное) новым поколениям. У этих акторов разные возможности влиять на перспективы развития территории. На расхождении интересов и возможности влияния возникает напряженность, которая может перерастать в социальные конфликты вплоть до экстремистских и террористических проявлений. Региональная социология, используя конфликтологический подход помогает осмысливать возникающие разногласия и конфликты, налаживать и поддерживать диалог и даже «полилог» сторон на основе «сведения» отдельных интересов в общее согласие.

Почему обществу важно знать о социологии еды?

На проблемы питания социологи обратили особое внимание в конце XX — начале XXI вв. За это время сформовалось несколько специальных социологических теорий: социология еды, социология питания, социология меню и т. д. Еда является не только способом удовлетворения первичных потребностей человека, но и формирует социокультурные условия его существования. Практики питания все больше начинают зависеть от различных социальных факторов влияния.

Некоторые исследователи рассматривают еду как маркер современного капиталистического общества, которому свойственны принципы сверхпотребления, быстрого питания, стандартизации и предсказуемости. Пищевые практики людей, такие как фриганизм (поиск продуктов питания и вещей на помойках) рассматриваются как антикапиталистическое протестное движение с целью привлечь внимание к острой глобальной проблеме голода, нищеты и чрезмерного производства продуктов питания.

Другие отмечают, что изучение еды имеет значение для диагностики социального благополучия и результативности социальной политики. Так, статистические данные рациона питания россиян подтверждают наличие социальной проблемы обеспечения равного доступа к еде детей из различных категорий семей.

В любом случае, исследователи рассматривают еду как важную составляющую человеческой повседневности не только как средства насыщения, и считают, что пришло время переоткрытия еды как важнейшей биологической, социальной и культурной ценности для человека.

Социологии еды посвящен № 3(14) за 2015 г. электронного журнала «Вестник института социологии» (открыть)

Почему обществу важно знать о социологии конфликта?

В мифах и преданиях, идеях и высказываниях философов, историков, писателей прошлых веков содержатся многочисленные и порой довольно глубокие замечания о причинах всевозможных конфликтов и путях их преодоления. Тогда основным средством разрешения конфликтов считалось применение «священной» власти старейшин, вождей. Однако формирование личностных раннегосударственных структур не всегда приводило к порядку, а зачастую еще больше обостряло социальную несправедливость, усиливало и обнажало борьбу за существование. Именно поэтому на протяжении столетий продолжали жить надежды на более совершенное будущее, когда прекратятся войны во всех концах земли, исчезнут вражда и споры.

Конфликтология — одно из направлений в социологии, которое стыкуется и с юриспруденцией, и с историей, и с теорией международных отношений, и с многими другими общественными науками. В рамках социологии развивается такое направление, как социология конфликта, которая рассматривает конфликты между социальными группами. Существует так же прикладная социология конфликтов, в рамках которой предлагаются пути решения конфликтных ситуаций между конкретными группами. В частности, можно выделить такое направление, как конфликтогенность миграций. В контексте современного положения дел это направление кажется важным и перспективным, так как определение субъектов данной конфликтной ситуации позволит найти решение многих проблем.

Мы сталкиваемся с конфликтами повсеместно в своей повседневной жизни, ведь конфликты могут быть, в том числе, и бытовыми. Так, одна из форм конфликта — скандал, при котором наши действия становятся достоянием большой группы людей. С развитием масс-медиа борющиеся группировки специально провоцируют и организуют скандалы для привлечения внимания. Обычно люди воспринимают конфликты как что-то однозначно негативное. Однако при рассмотрении конфликтов стоит учитывать их двойственную структуру. Любой конфликт несет в себе помимо прочего позитивные функции, такие как стимул к развитию, сигнализирование о проблемах, уточнение границ, разоблачение и пр.

В современной науке к конфликту применяется понятие «вмешательства», а не «регулирования». Один из способов вмешательства в конфликтную ситуацию — ввод медиатора, то есть специально обученного человека, который выслушает обе стороны и примет надлежащие меры. Существуют даже специальные высшие учебные заведения для обучения конфликтологов, что указывает на важность и необходимость развития данного направления как в рамках социологии, так и как самостоятельного направления.

Почему обществу важно знать об этнической социологии?

В самом общем смысле, этническая социология занимается изучением роли этнонациональных факторов в функционировании современного российского общества. Такое направление этносоциологии было задано в 60-х гг. прошлого века с исследований Ю. В. Арутюняна и Л. М. Дробижевой. Этносоциология существует на стыке социологии, истории, этнологии и поэтому ее интересы охватывают широкий круг проблем. Как люди разных национальностей воспринимают друг друга, что думают об этническом разнообразии нашей страны? Почему этнические различия вдруг становятся важными для людей, и на каких ценностях зиждется межнациональное согласие? Что может провоцировать этнические конфликты и чем привлекательны для некоторых идеи национализма? Какую роль национальные и религиозные чувства, представления и символы могут сыграть в процессах гражданской консолидации?

Без постоянных этносоциологических исследований ответить на эти вопросы невозможно. Этносоциологии проводят массовые опросы в республиках и областях России, изучают СМИ и Интернет, проводят опросы экспертов, стремятся донести результаты своей работы до общественности и управленческих структур, участвуют в экспертизе доктринальных документов.

Почему обществу важно знать о волонтёрстве?
Потому что это феномен нашей культуры, имеющий богатую историю и большую значимость для общества. В царской России добровольчество было тесно связано с церковной деятельностью. В XIX веке общественные организации имели полуофициальный характер, обычно пользовались императорским покровительством, при них находились богадельни, ночлежные приюты, народные столовые и больницы. Подъем волонтерского движения наблюдался во время войн — широко известны подвиги сестер милосердия. В Советский период добровольчество продолжало развиваться при патронаже государства, а в период Перестройки и тяжелые 1990-е гг. о нем становится мало что слышно, хотя на территории страны продолжают действовать благотворительные организации и различные инициативные группы.

Сегодня волонтерство стремительно развивается после не очень длительного периода затишья. Практически каждый из нас когда-то в жизни, так или иначе, выступал в роли добровольца: в своем дворе на субботнике, на работе, когда собирали помощь детским домам или домам престарелых, в какой-либо общественной организации. Понятие «волонтерство» тесно связано с благотворительностью, и в своей основе также имеет бескорыстное служение на благо других. В связи с трагическими событиями в нашей стране, в последние несколько лет о волонтерах стали много говорить в СМИ. Целые циклы передач на радио, большие развороты в газетах посвящены их труду и содержат призыв к гражданам каким-то образом в нем участвовать. Увеличивается количество научных исследований, посвященных волонтерству.

По данным Центра исследований гражданского общества и некоммерческого сектора НИУ ВШЭ, в 2015 году 49% россиян делали денежные пожертвования, 33% - участвовали в неформальной волонтерской деятельности в индивидуальном порядке, 12% - проявляли активность в рамках работы какой-либо некоммерческой организации. Помимо индивидуальных практик развивается корпоративное волонтерство, посредством которого в общественно-полезную деятельность вовлекается бизнес.

Все это свидетельствует о постепенном вытеснении ценностей, превалирующих в обществе потребления, создании условий для сотрудничества между людьми и развитии здорового гражданского общества.

Таким образом, нельзя недооценивать важность изучения такого явления, как волонтерство, поскольку оно позволяет диагностировать состояние общества: понять его «болевые точки», преобладающие ценности, уровень доверия, а также отношения, складывающиеся между государством и гражданским обществом.

Почему обществу важно знать о проблемах и рисках пожилых?
В настоящее время наиболее быстрорастущей группой населения является именно когорта пожилых.
Соответственно меняется и общая возрастная структура населения — в сторону увеличения доли граждан пожилого возраста. Причем население Москвы стареет быстрее, чем в целом население России.
Забота о старшем поколении — один из приоритетов государства. А повышение благосостояния пенсионеров и увеличение охвата пожилых социальными услугами — главная задача системы социальной защиты.

Но, когорта пожилых — неоднородна. И решить проблемы всех пожилых универсальным способом — невозможно. Это — работающие и закончившие трудовую деятельность, дееспособные и недееспособные, молодые и долгожители, семейные и одинокие пенсионеры. Кроме того, пожилых людей можно условно поделить на пассивных и активных.

Ясно одно, проблемы и риски в отношении которых люди старшего возраста наиболее уязвимы, возрастают, а способность адаптации пожилых граждан к рискам повседневности — с возрастом снижается.
Риск социальной исключенности, ненужности обществу людей старшего возраста, конечно характерен больше для одиноких, и по своей значимости уступает лишь риску бедности и материального неблагополучия. Однако, даже при наличии семьи: детей, внуков и других родственников, пожилые люди не редко одиноки и беспомощны.

С годами здоровье человека ухудшается — это не для кого не секрет. Но если для людей 55−60 летнего возраста — ухудшение здоровья связано с ослаблением работы органов чувств: зрения, памяти, слуха, то для стариков старше 80 лет потеря здоровья уже выражается в снижении двигательной активности, утраты возможности к самообслуживанию, потери ориентации в пространстве и времени.

Обеспечение безопасности пожилого человека уже давно вышло за рамки просто проблемы. И дело не только в стоимости жилья, которое, например, в Москве, многократно превышает стоимость аналогичных объектов недвижимости в регионах. Набирает обороты и риск «мелкого» мошенничества с накоплениями и пенсиями стариков.

И это далеко не полный перечень проблем и социальных рисков пожилых. Поэтому обществу важно знать о специфических особенностях жизни людей старшего возраста, принимать во внимание, их уязвимость, субъективно переживаемую неопределенность жизненной ситуации, те опасности и угрозы, с которыми пожилому человеку приходится сталкиваться в повседневной жизни.

Религия всегда являлась насущной и актуальной темой в изучении общества, даже тогда, когда век просвещения активно отмежевывался от средневековой схоластики и метафизики, предлагая новые, прогрессивные идеи, «новую религию». В чем же дело? Почему и сегодня значительная часть мировых конфликтов имеет так называемые религиозные основания? Очевидно, что мы имеем дело с особым сущностным и институциональным образованием, оказывающим сильнейшее воздействие на человека, входим в область тех социальных практик, которые, с одной стороны, остаются вне рамок привычного и рационального, с другой, формируют свою особую рациональность. Причем эта рациональность не распространяется на узко церковную совокупность, но охватывает практически все слои общества, как, например, это было отмечено в католической Италии, где при значительном снижении практикующих верующих, в обществе до сих пор, в его повседневной жизни и практиках воспроизводятся христианские ценности («диффузная религия», Р. Чиприани). О «возвращении» религии в массы, а точнее будет сказать о ее присутствии в народном сознании, говорит и известный представитель критической социологической теории Ю. Хабермас, называя современное общество постсекулярным, а сам «возврат» религии в европейское общество связывая, с одной стороны, с повсеместной исламизацией, с другой стороны, с необходимостью противостоять этому, вспомнив свои христианские истоки. В связи с этим еще несколько лет назад было бы сложно представить, что мир может столкнуться с такими явлениями современности, как новообразованное «государство ИГИЛ», расстрел карикатуристов во Франции на религиозной почве, акции протеста по всему миру, связанные с легализацией однополых семей и сохранением традиционных (как правило, христианских) ценностей, рост религиозных движений по всему миру. Таким образом, религия вновь становится еще и зоной общественного напряжения, водоразделом в том числе политических, экономических и социальных проблем.

Мой личный исследовательский интерес и интерес моих коллег лежит не столько в области социологии религии, сколько в области социологии православия — отраслевом направлении, имеющем указание на конфессиональный признак. Подобное указание представляется крайне важным, так как процессы, происходящие на религиозной почве, во многом детермированы догматикой и богословием конкретного учения, незнание которого может приводить к неверным интерпретациям, к неполноте понимания изучаемого явления. Начиная с 90-х гг. XX века Россия, как преимущественно православная страна, переживает новый виток своего развития, связанный с возвращением православия в общество, с институционализацией церковных практик, с процессом религиозной ресоциализации (особенно старшего поколения) и социализации молодежи. Безусловно, что данные процессы не могут не менять общество в целом, не могут не отражаться на изменениях массового сознания, его аксиологических структурах.

Почему обществу важно знать об изучении трудовых отношений?
Трудовые отношения — одни из самых сложных в системе общественных отношений. Несмотря на регулярные поправки, вносимые в Трудовой кодекс, социологи фиксируют продолжающийся рост эксплуатации наемных работников со стороны работодателей. Общество не может не тревожить такая ситуация, но, к сожалению, общественный контроль деятельности государства и работодателей в сфере труда пока осуществляется слабо. Общеизвестна соглашательская позиция традиционных профсоюзов, которые практически не выполняют своих функций по защите прав наемных работников.

Результаты исследований состояния и динамики трудовых отношений необходимы как для управления на разных уровнях (страна, регион, предприятие), так и для формирующегося гражданского общества, одна из задач которого — усиление контроля за деятельностью государства и работодателей в сфере трудовых отношений.

Интерес ученых к исследованию трудовой сферы возрос в середине нулевых годов. Социологи изучают:

• рынок труда;
• нестандартные формы занятости;
• формальные (правовые) и неформальные практики трудовых отношений;
• патернализм и социальное партнерство в трудовых взаимоотношениях;
• участие наемных работников в управлении;
• неравенство и несправедливость в сфере труда;
• трудовые конфликты и забастовки;
• формирование солидарности работников наемного труда и корпоративизма;
• качество трудовой жизни;
• социальное самочувствие работающего населения.

В десятые годы, социологи стали более активно изучать мотивацию труда и удовлетворенность трудом, индивидуальные и коллективные практики в сфере труда, субъектность наемных работников и гуманизацию трудовых отношений. В поле зрения ученых остается анализ традиционного и инновационного в сознании и поведения занятого населения в сфере труда, особенностей трудовой культуры, трудовой морали и трудовой этики российских работников. Цель таких исследований — учет национальных особенностей в практике управления трудовыми отношениями.

На этапе новой индустриализации страны важно вернуть социологов на производство. Социальные технологии, которые могут быть использованы для мониторинга и регулирования трудовых отношений на конкретных предприятиях реального сектора экономики, были предложены уже в советское время заводской социологией совместно с академическими и вузовскими социологами, имеются и новые наработки.

Почему обществу важно знать о социологическом обеспечении вахты (живем на юге, работаем на севере)?

«Вторая индустриализация», новый этап освоения нефтегазовых ресурсов Тюменского Севера, связанный с реализацией крупных инвестиционных проектом — вводом в эксплуатацию месторождений полуостровов Гыданский и Ямал, акваторий Обской и Тазовской губ, Карского моря, строительством заводов по производству сжиженного газа, морского порта и аэропорта в пос. Сабетта и др. — требуют все больше квалифицированных работников. В Арктике, куда отнесен Ямало-Ненецкий автономный округ (ЯНАО), нет в нужном количестве и качестве ни таких кадров, ни условий для их расселения (экстремальные природно-климатические условия, не пригодные для постоянного проживания пришлого населения, отсутствие необходимой социальной инфраструктуры). Та же ситуация на вновь осваиваемых месторождениях Восточной Сибири. Выход один, и он известен — вахта.

Термин «вахта» первоначально применялся в морским деле для обозначения дежурств на корабле, но, затем получил более широкое применение и стал означать время выполнения работ в условиях их непрерывности, а также период, включающий кроме этого и междусменный и еженедельный отдых в вахтовом поселке.

Понятием «вахтовый метод» стали обозначать нетрадиционный способ организации производства, основанный на использовании работников вне постоянного места их жительства, когда ежедневное возвращение домой невозможно. Работа при этом осуществляется сменным (вахтовым) персоналом, проживающим в специальных вахтовых поселках. В соответствии с действующим законодательством к вахтовому труду не могут привлекаться лица моложе 18 лет, беременные женщины и женщины, имеющие детей в возрасте до двух лет. Официально продолжительность ежедневной смены при вахтовом методе не может превышать 12 часов, продолжительность вахты — 1 месяц. Фактически эти условия зачастую по разным причинам не соблюдаются.

В России впервые вахтовый метод был широко применен в начале 50-х годов прошлого века при разработке месторождения Нефтяные Камни в Каспийском море. Межрегиональная форма вахты, иначе называемая вахтово-экспедиционным методом была экспериментально опробована в крупных масштабах, начиная с 1974 года — создания Карской нефтегазоразведочной экспедиции Главтюменьгеологии, работники которой, живя в г. Тюмени регулярно летали на работу в пос. Харасавэй на п-ове Ямал. Вместе с ними неоднократно летали и автор этих строк, возглавлявший в то время социологическую службу Главтюменьгеологии и его сотрудники. Изучались различные аспекты качества жизни вахтовиков в триаде социальных пространств «дом-дорога-вахта», нетрадиционные практики организации производства, особенности и последствия мультилокальной и мобильной жизни тюменских геологов. Полученные результаты проводимых социологических исследований легли в основу разработанных положений об организации вахты, иных регламентирующих ее документов.

В постсоветский период вахта претерпела некоторые трансформации. Изменилась география вахтовых перевозок. Если до 1990 г. большая часть персонала прибывала из разных городов Украины, особенно много из Ивано-Франковска, то теперь их сменили жители Поволжья, Краснодарского края и других российских регионов.

При этом изменились не только пункты отправления, но и назначения. Сегодня в связи с падением добычи нефти в Среднем Приобье, построенные здесь города стали базовыми для освоения нефтегазовых ресурсов Восточной Сибири и Дальнего Востока, где трудятся вахтовым методом созданные на Тюменском севере коллективы нефтегазодобытчиков. Маршруты их поездок теперь выглядят, например, так: Сургут-Иркутск и т. д. Заметно улучшились условия труда и вахтового быта. Мне часто доводилось бывать в вахтовых поселках Тюменского Севера и наблюдать как там в исключительно антисанитарных условиях жили геологи и нефтяники, по очереди спали на замасленных матрацах без простыней, После этого мне довелось испытать культурный шок при посещении вахтовых комплексов компании ВР на Аляске. Сегодня вахтовые поселки Ямбург и Заполярный уже значительно приблизились к аляскинским, для меня ставших эталонными.

Вместе с тем, организация вахтового труда сталкивается с многочисленными проблемами, приводит к непростым последствиям для его участников, как позитивным, так и негативным. Для жителей стагнирующей российской глубинки, нефтяников Башкирии и Татарии вахтовая работа нередко оказывается единственным способом выживания.

Вместе с тем, вахтовый метод, как социальный феномен, напоминает своеобразный айсберг, лишь вершиной которого являются периодические перемещения. По сути же здесь содержатся многообразные социальные явления и процессы, связанные с особенностями мобильной жизнедеятельности, адаптации и реадаптации к разным условиям. Например, вынужденные коммуникативные связи в вахтовом поселке, невозможность побыть в одиночестве, высокие нагрузки, бытовые неурядицы, вызванные отрывом от семьи, сексологические проблемы, мысли о детях и т. д.

Все это требует создания специальных социальных технологий, позволяющих нивелировать воздействие негативных аспектов вахты. Это технологии отбора работников, наиболее пригодных по своим личностным качествам для вахтового труда на Севере, их адаптации, мотивации эффективной работы, выбора режима труда и отдыха, социального обслуживания и т. д.

Автором разработаны и апробированы и внедрены такие технологии в форме стандартов и регламентов вахтового труда для ООО Газпром добыча Ямбург и ОАО Варьеганнефть. Однако очевидно, что в динамично меняющихся социально-экономических условиях необходим их постоянный контроль и корректировка.

Назрела необходимость в научном сопровождении, а, главное, обеспечении вахтового метода, масштабы использования которого в предстоящий период будут значимо возрастать. Речь идет, в первую очередь, о социологических исследованиях, но не только. Нужны будут также медико-биологические, экономические, правовые, психологические и иные проработки.

Это надо знать!

Взять, к примеру, самообразование. Оказалось, что потребность в самообразовании присуща далеко не всем людям (чуть более 20%), но эта часть респондентов добивается в жизни гораздо большего, чем остальные. Поэтому, с точки зрения интересов государства и работодателя, самообразование очень ценный ресурс, и надо создавать условия для его развития.

Это надо понимать!

Существующая социальная структура задает определенный тип образовательных систем, которые её же затем и воспроизводят. Иначе говоря, чтобы ни говорили политики, есть объективная потребность в массовом образовании низкого качества, которое готовит людей к невысоким профессионально-статусным позициям. И точно также есть объективная потребность в малодоступном, элитарном образовании высокого качества, обладатели которого занимают высокие статусные позиции. А основное население, которое является потребителем образовательных услуг, дезориентировано в том, чему стоит учиться и сколько за это следует платить. Люди предпочитают модные специальности, найти работу с которыми потом просто невозможно.

А это — просто принять к сведению!

Не существует прямой и непосредственной связи между учебой, как процессом получения новых знаний и навыков, и образованием (получением соответствующего диплома или аттестата). Если кратко, то люди, которые постоянно учатся (не важно, в какой форме) живут дольше, счастливее, приносят обществу максимальную пользу. А диплом, возможно, позволяет занять более статусную позицию, но к качеству жизни имеет вторичное отношение.

Интерес к проблеме здоровья и поведению с ним связанному заметно вырос во второй половине ХХ века, когда на первые места в структуре смертности и заболеваемости вышли болезни, вызванные внутренними поведенческими причинами. Становилось все более очевидным, что одна только медицина не в состоянии обеспечить необходимый уровень здоровья населения, которое стало рассматриваться как элемент экономической и духовной жизни общества, в значительной мере влияющий на благополучие страны.

Здоровье населения зависит, с одной стороны, от политики государства, а с другой — от самого человека. Функции государства состоят в обеспечении определенного жизненного уровня и условий для здоровой жизни. А за своё здоровье человек должен отвечать сам, но зачастую он не знает, что для этого нужно делать. Вот тут на помощь и приходят социальные институты, задача которых научить и, если хотите, заставить человека заботиться о своем здоровье.

На протяжении тридцати лет исследований в качестве главной причины, заставляющей человека заняться своим здоровьем, большинство опрошенных называли «ухудшение здоровья», независимо от пола, возраста, образования, места проживания, национальности. Изменившаяся в последние годы социально-экономическая ситуация, появление новых социальных норм, связанных со здоровым образом жизни, заставили россиян постепенно менять свои установки по отношению к здоровью. Например, наши последние исследования показали, что около трети опрошенных студентов заботятся о здоровье не из-за его ухудшения, а «чтобы быть сильнее и здоровее», то есть с профилактической целью. Это важный психологический сдвиг в сознании россиян. Такое изменение во взглядах обусловлено в определенной мере позитивно меняющейся социальной политикой в области здоровья. Но все ещё далек тот день, когда будет разработана идеология формирования здоровья, когда основы заботы о здоровье начнут преподавать в школе, где будут учить сохранять его, подсчитывать экономическую и моральную стоимость, видеть в здоровье самый важный ресурс нации.__

Слово «идиот» имеет греческое происхождение, и изначально оно служило обозначением человека, который не интересуется политикой. Когда в Афинах начала развиваться демократия, ораторы стали употреблять это слово в презрительном контексте, так как считали, что всякий разумный, ответственный человек должен принимать участие в политической жизни общества.

И в современном быстро меняющемся мире отсутствие интереса к политическим событиям и отношениям может привести к самым неприятным последствиям.

Политическая социология является смежной дисциплиной на стыке политологии и социологии. Предметом политической социологии является изучение взаимодействия политических и социальных систем в процессе

функционирования и распределения власти; взаимодействия личности, общества и государства; функционирования политических норм, ценностей, ориентаций и стремлений социальных групп, социальных и политических институтов.

В современном обществе возрастает число рисков, навязываемых средой, когда решение, ведущее к возможным неблагоприятным последствиям, принимают одни субъекты, а ущерб несут другие, не имеющие возможности на это решение повлиять. По сути, в подобных ситуациях общество условно делится на «производителей» и «потребителей» риска.

Адаптация к навязываемому риску представляет собой вынужденную адаптацию «потребителей», целью которой является достижение определённого статуса безопасности, а успешность определяется устойчивым «сосуществованием» с риском.

Поиск факторов, способствующих и препятствующих успешной адаптации к риску, является важной научной и практической задачей, которую решают социологи.

В «обществе риска» знать об этих факторах важно каждому: «производителям» — для принятия социально-ответственных решений, связанных с риском для других; «потребителям» — для развития адаптационного потенциала и накопления опыта успешной адаптации к риску; а в рамках общества в целом — для нивелирования «нового социального неравенства», обусловленного неравномерностью распределения рисков.

Вся история человечества есть история массовых миграций. Начиная с Адама и Евы, изгнанных из Рая. Развитие транспорта, средств коммуникации, сделавших практически мгновенным обмен информацией и перемещение инвестиций, экспансия стандартов культуры и образа жизни, способствовали взрывному росту миграций в последние десятилетия, не обошедшему стороной и Россию.

Приезжают, в основном, из стран постсоветского пространства, где высока безработица, а заработки порой на порядок ниже, чем в России. Мигранты, занимая свободные вакансии, не востребованные местным населением, оседая в России, способствуют решению экономических и демографических проблем. (Проблемы не конъюктурные: по всем прогнозам, в ближайшие десятилетия продолжится депопуляция, особо значимо сокращение населения в трудоспособном возрасте). Однако, решая одни проблемы, мы сталкиваемся с другими серьезными социальными и культурными вызовами: приезжают-то мигранты из патриархальных обществ (большинство мигрантов из среднеазиатских государств), с иными культурными традициями и нормами поведения. Что вызывает раздражение принимающего населения: ксенофобные настроения, распространенные в российском обществе, концентрируются преимущественно на иноэтничных мигрантах.

Корабль миграционной политики, тесно увязанной с национальной политикой, нуждается в прокладке курса между Сциллой обеспечения долгосрочных перспектив развития России и Харибдой социально-политической нестабильности. Что непросто: миграционные процессы, будучи следствием социальных, экономических, демографических сдвигов в посылающих и принимающих государствах (или, применительно к внутренним миграциям, в различных регионах России) постоянно трасформируются, ставя в тупик и управленцев, и исследователей.

С момента возникновения первых человеческих сообществ правила решали одну важнейшую задачу: определяли, что можно и чего нельзя делать людям, живущим в сообществах. Как только один человек придумал правила, другой человек начал их нарушать. Правила устанавливали норму, нарушители демонстрировали отклонения от этой нормы. Почему так происходит? Зачем? Для чего? И что с этим всем делать? Ответы на эти вопросы человечество ищет давно, а примерно с середины XIX века активно подключилась и наука. Объяснение и понимание феномена поведенческих отклонений — девиаций — и связанных с ним социальных процессов происходит в рамках социологии девиантного поведения.

Характерной чертой российской социальной действительности последних десятилетий стало увеличение масштабов и форм разнообразных девиаций на всех уровнях: социально-институциональном, социально-психологическом, личностно-психологическом. Наше общество, приобретая новые структуры и формы, продуцирует и различные варианты девиантного поведения, поэтому постоянно и закономерно возрастает потребность в социологических знаниях относительно их специфики, закономерностей и природы. Сегодня фактически мы наблюдаем глубокий кризис институтов социального контроля и социальных регуляторов вообще. Семья и школа перестают воспитывать, юстиция и право — сдерживать, правоохранительные структуры — пресекать, культурные институты — транслировать обществу смыслы и ценности, способствующие социальной солидарности и развитию.

Соответственно, сегодня в обществе в целом и в системе социального контроля в особенности существует явно артикулируемый запрос на создание и внедрение эффективных механизмов социальной регуляции. Социологические исследования помогают оценить тенденции социальных изменений в повседневной жизни больших социальных групп населения и их взаимосвязи, а полученные научные результаты могут стать научно-обоснованной базой в формировании национальной профилактической стратегии по оздоровлению общества.

Пролистывая ленту новостей, мы то и дело натыкаемся на знакомые фамилии: дети крупных чиновников и бизнесменов к 30 годам уже на руководящих постах. Но в той же ленте есть и история дочери учительницы и инженера из Грозного, которая вошла в список богатейших женщин страны. А рядом - врачебные и военные династии, рабочие семьи, в которых профессия передаётся от отца к сыну. И бедность, которая тоже может наследоваться от поколения к поколению. Все эти истории, при всей несхожести, об одном и том же явлении – о социальной мобильности. Когда социологи изучают мобильность, они отвечают на вопрос: как получается, что в одном случае дети повторяют путь родительской семьи, а в другом - выстраивают собственную траекторию?

Как вообще возможна мобильность? Сцена из фильма «Чапаев» даёт неожиданно точную иллюстрацию. Петька спрашивает Чапаева, может ли он командовать армией, фронтом? Тот на оба вопроса отвечает утвердительно. На вопрос о том, сможет ли он командовать всеми вооружёнными силами Республики, Чапаев отвечает, что да, только нужно немного подучиться. На вопрос о командовании армией в мировом масштабе Чапаев отвечает отрицательно, объясняя свой ответ незнанием иностранных языков. В этой сцене содержатся два ключевых элемента для исследований мобильности. Первый – это социальные институты, с их способностью формировать иерархию, т. е. последовательную цепочку позиций, отличающихся друг от друга приращением качества: армия – фронт – все республиканские вооружён ные силы – всемирные вооружённые силы. Второй – это квалификация, необходимая для перехода на следующий уровень. Легендарный комдив признаёт свою неспособность командовать вооружёнными силами в мировом масштабе не в силу личностных ограничений, а в силу недостатка необходимой квалификации. Иными словами, изучение социальной мобильности – это не просто о том, насколько похоже или не похоже общество от поколения к поколению и не о личных способностях. Оно прежде всего о работе социальных институтов, об их способности формировать универсальные требования и условия для продвижения в современном обществе, в отличие от кастового или сословного общества, где место зависело от того, в какой семье повезло родиться.

Зачем это изучать? Потому что неравенство шансов (в отличие от неравенства доходов) не видно напрямую и не измеряется в рублях. Оно привычное, а потому почти не воспринимается как неравенство. Но именно оно определяет, кому открыты двери, а кому нет. Сорокалетний шахтёр, рубящий уголь, как делали его отец и дед, не хуже и не менее способен, чем его ровесник, выросший в семье с нужными связями и ресурсами. Разница между ними не в личных качествах, а в том, насколько общество превращает эти качества в реальный шанс. Именно это и изучается в исследованиях мобильности: не истории успеха и не истории неудач, а условия, при которых одни истории вообще становятся возможными, а другие – нет.

Лонгитюдные исследования (от английского longitudinal – продолжительный, продольный) предполагают многократное отслеживание одних и тех же показателей объекта в течение времени. Они применяются в целом ряде наук — социологии, экономики, психологии, медицине и других. Такой метод существенно расширяет возможности познания тех или иных явлений, поскольку позволяет исследователю мыслить в категориях процесса и развития, находить причину и следствие, ведь множество социальных процессов имеет отложенный эффект.

Частным случаем лонгитюдных исследований являются панельные исследования, в которых единицы наблюдения (респонденты, домохозяйства, компании и др.) остаются неизменными в каждой волне (составляют панель). Именно панельные исследования позволяют понять траекторию динамики конкретных объектов. Такой метод дает возможность, например, изучать мобильность по доходам – почему одни люди являются «хронически» бедными, а другим удается подняться по доходной лестнице, или как люди меняют профессии.

Ярким примером является РМЭЗ НИУ ВШЭ – единственное в России лонгитюдное обследование домохо зяйств с панельной составляющей. Оно проводится с 1994 года, а его данные доступны любому исследователю.

Несмотря на значительные сложности (высокая стоимость, необходимость долгосрочного стабильного финан сирования и организации, неизбежное выбывание участников), лонгитюдные исследо вания остаются «золотым стандартом» для проверки гипотез о развитии и измене ниях, а их результаты имеют существенную практическую значимость.

Красивой аналогией, позволяющей понять, что такое лонгитюдные иссследования, является их сравнение со съемкой документального фильма о жизни людей, в отличие от одномоментных исследовательских срезов, которые можно сравнить с фотографией.

Представьте себе мальчишку, который с детства мечтает стать пилотом космического корабля, или девочку, заворожённую химией и полную решимости создать лекарство от всех болезней. Не все детские мечты сбываются. Что же происходит с учениками от этих первых ярких устремлений до момента, когда они выбирают реальную профессиональную траекторию? Ответы столь же разнообразны, сколь и множество возможных маршрутов в мире образования и карьеры.

Современный рынок труда многократно преобразился под влиянием глобальных вызовов: пандемий, геополитических сдвигов, цифровизации. Устремления молодёжи тоже эволюционировали по сравнению с прошлыми десятилетиями: если раньше преобладали линейные пути, то теперь доминируют гибкие, многовариантные сценарии. Именно поэтому глубокое понимание образовательных и профессиональных траекторий становится настоящим ключом к устойчивому развитию общества. Эта связь может показаться неочевидной на первый взгляд, особенно если вы слышите о ней впервые. Но исследования убедительно демонстрируют: траектории – это не просто индивидуальный путь от школьной скамьи к рабочему месту. Они служат «зеркалом» ключевых социальных процессов. Здесь отражается неравенство образовательных шансов, когда дети из разных семей стартуют с разным «багажом». Здесь видны адаптационные стратегии, помогающие молодёжи ориентироваться в нестабильной экономике.

Социологическое знание о траекториях даёт мощный инструмент для прогнозирования. Оно позволяет предвидеть экономическое положение в ключевых отраслях – от IT и биотехнологий до традиционных производств. Мы можем оценить, как демографические сдвиги, такие как старение населения или миграция, повлияют на рынок труда. Наконец, оно раскрывает реальные возможности социальной мобильности для разных групп: от сельской молодёжи до выходцев из мегаполисов. В итоге, зная траектории, общество не просто реагирует на изменения – оно их формирует, обеспечивая равные образовательные шансы и возможности самореализации для всех.

Общество – это не только «большие структуры». Оно – не только все «мы», но и каждый из нас. Мы «носим общество в себе», даже когда остаемся наедине с собой или с близким другом. И потому, молчание каждого человека неизбежно несет на себе отпечаток общества или ситуации, в которой он оказался.

Социологи изучают молчание, чтобы знать и рассказать другим о том, как устроено человеческое поведение, в том числе и речевое. Почему в одних ситуациях нам хочется или даже кажется необходимым молчать, делать паузы, а в других – наоборот, молчание становится невыносимо неловким? Как мы понимаем, что слово было предоставлено нам, а как – что его у нас забрали, и мы вынуждены остановиться? Почему «минуты молчания» наполняют нас священным трепетом, а неспособность высказать все, что накипело, начальнику-самодуру – плохо скрываемым гневом?

Очевидный ответ – «мне так захотелось!» – не очень проясняет ситуацию. На удивление, людям, даже очень разным по темпераменту, почти всегда «хочется» действовать именно так, как принято, уместно и правильно. Все эти правила, касающиеся нашего молчания и говорения, мы одновременно и получаем как данность – попадаем в мир, в котором они уже существуют, – и воссоздаем сами, но обязательно вместе, сообща. В большинстве случаев смысл молчания определяют культурные нормы, социальные ожидания, ритуалы взаимодействия и даже сиюминутный контекст обсуждения.

Интимность молчаливых моментов создает ложное впечатление, что в молчании есть некий мистический, априорный смысл. Но не стоит обманываться: молчание – это не магия и не только личный выбор. Это социальный феномен, тесно связанный с нормами, ожиданиями и отношениями между людьми. В нем отражаются справедливость и неравенство, социальные правила и культурные коды.

Понимание того, когда, почему и как мы молчим, помогает обществу видеть механизмы взаимодействия, распознавать скрытые конфликты и формировать более внимательное и справедливое пространство для общения.

Социология девиантного поведения — почему это важно сегодня
Более десяти лет назад, когда я впервые писала для нашего сайта текст о работе сектора девиантного поведения, мир казался более предсказуемым. Тогда девиацию можно было «поймать», «замерить» опросом, потом поместить в таблицы и описать. Если человек нарушал норму, он в лучшем случае знал, что нарушает, а в худшем — искренне не понимал, как иначе. Сейчас на дворе 2026 год. И если кажется, что за полтора десятилетия проблема девиантного поведения стала понятнее, то это не так. Она стала интереснее. И гораздо сложнее.

Новый респондент — гиперинформированный и неуловимый
В далёкие 90-е и 2000-е годы исследователь-девиантолог имел дело с человеком, который либо скрывал свою девиацию (и это было предсказуемо), либо не осознавал её. Сегодня наш респондент — это цифровой абориген, прошедший школу тик-тока, телеграм-каналов, а теперь уже и нейросетей. Он осведомлён о социальных нормах и, более того, он знает, как «правильно» отвечать социологу, а когда не стоит этого делать. В определённом смысле он гиперинформирован. Он в курсе, что «любая доза алкоголя — вредна», агрессия — не одобряется, что такое «red flags» в отношениях. Но также он знает, что такое Dark Net, как и где приобрести что-то запрещённое, даже если не нужно. И, скорее всего, он даст социально одобряемый ответ. Будет ли его реальное поведение соответствовать этому ответу? В этом месте проявляется специфика современного поля — респондент научился «играть» с исследователем. Проблема социально одобряемых ответов была всегда, но сегодня респондент сам себе режиссёр собственной нормативности. А его реальные девиантные практики уходят в серую зону, куда классической анкете зачастую уже не пробраться.
Однако у этой проблемы есть и другая сторона.

Постирония как новая норма
Самое любопытное и одновременно пугающее, с чем мы столкнулись в последние годы, — это трансформация самого понятия «серьёзное отношение к норме». В публичном и приватном пространстве расцвели ирония и постирония. Респондент говорит абсурдную, порой радикальную или асоциальную вещь, но при этом знак «это шутка» вынесен настолько далеко за скобки, что отличить её от искреннего призыва к девиации не всегда возможно. И вот здесь исследователю уготована методологическая ловушка. Респондент уже сам не всегда понимает: он троллит исследователя? он иронизирует над системой? он транслирует мем как шифр для «своих» или он действительно так думает? Мы фиксируем ответ, но так до конца и не знаем, смеётся ли человек или он в группе «риска». Поле стало буквально ускользающим.
Девиация, облечённая в шутку, как будто получает дополнительную защиту в виде неопределённости собственных смыслов, перестаёт быть адекватно фиксируемой, но при этом прекрасно транслируется и тиражируется.

Исчезновение девианта из классических методов
Классическая латентность в социологии девиантного поведения — это когда человек скрывает запрещённое, ненормативное. Сегодня можно говорить о новой латентности, когда человек не всегда способен ясно сформулировать свой опыт, даже если стремится к этому, потому что его картина реальности перегружена мемами, фейками, контр-нарративами и защитными механизмами цифровой самопрезентации.
Привычные исследовательские инструменты в такой ситуации сталкиваются с ограничениями. Наш привычный опросник? Хуже работает. Фокус-группа? Респонденты мастерски играют на публику. Включённое наблюдение? Пожалуйста, но онлайн-поля меняются быстрее, чем мы успеваем договориться о входе в закрытое онлайн-сообщество. Респондент как будто растворился в собственной многозначности и научился выдавать любую требуемую идентичность по запросу. С одной стороны, речь идёт о процессах, которые уже давно описаны и исследованы в социологии: управлении впечатлением, конструировании девиации, множественности идентичностей. С другой стороны, в цифровой среде они становятся не эпизодическими, а повседневными и практически непрерывными, что принципиально меняет условия их наблюдения и интерпретации.
Всё это требует более сложных исследовательских стратегий и осторожности в интерпретации данных.

Так почему же это важно прямо сейчас?
Потому что именно сегодня общество столкнулось с проблемой — по статистике девиаций за последние 15 лет стало как будто бы меньше (преступность, злоупотребление алкоголем и др.), но инструменты их фиксации требуют пересмотра (углубления, гибкости). Мы всё хуже улавливаем реальные уровни агрессии, реального потребления запрещённого контента, реального отношения к насилию, потому что респондент умеет красиво отвечать и прятать суть за цифровым шумом. В результате общество (в том числе научное сообщество) начинает ориентироваться не на реальные практики, а на их декларации. Это создаёт иллюзию снижения девиаций там, где на самом деле меняются лишь формы их проявления и способы сокрытия.
Социологу, посвятившему себя изучению девиаций, уже недостаточно «посчитать пьяниц и преступников» и найти причины подобного поведения. Сегодня социология девиантного поведения ищет способы распознавания девиаций в усложнившейся социальной реальности. Она пытается увидеть то, что скрыто за слоем гиперрефлексии и цифровой самопрезентации, и найти язык для разговора с теми, кто научился быть неуловимым даже в анонимном опросе. Без адекватного понимания этих процессов любые меры профилактики, регулирования и социальной политики начинают работать «вслепую», реагируя на устаревшие формы отклонений и не затрагивая их современные проявления.
Естественным образом положение самой социологии девиантного поведения тоже меняется. Опираясь на богатую международную традицию, а также на собственные исследовательские наработки, восходящие к российской социологии конца XIX — начала XX века и частично возобновлённые в советский период, девиантология всё чаще сталкивается с необходимостью выработки новых исследовательских решений и аналитического языка, чувствительного к специфике текущих процессов. Речь идёт не о разрыве с внешними подходами, а о постепенном становлении научной субъектности — способности не только заимствовать, но и формулировать своё видение.
Мы до сих пор ищем ответ на тот же вопрос: почему человек нарушает норму? Но теперь мы вынуждены добавлять к нему другой: а что вообще сегодня считать нарушением, если некоторые деяния стали неотличимы от шутки, а искренность — от троллинга? И ещё один, уже почти риторический: а если человек «нарушает» в сторону сверх-нормы — мы это вообще замечаем?
Мир изменился. А мы всё ещё нужны. И даже больше, чем раньше.

Документы личного происхождения — это личные дневники, письма, мемуары, различного рода записки, протоколы и т. п. — все то, что создают люди в своей обычной жизни, фиксируя (чаще на бумаге, но в последнее время и на электронных носителях) повседневные моменты своего бытия. Как правило, люди при этом и не думают о том, что написанное ими будет интересно для исследователей и широкой аудитории. Хотя это необязательно так — в некоторых случаях за такими записями стоят обширные планы: например, написать впоследствии и опубликовать мемуары или литературные произведения. Но чаще всего эти пометки в житейской текучке рассчитаны на небольшой круг заинтересованных людей или на самого автора. Их ценность — в сиюминутности: они сделаны в определенном контексте и потому способны отразить его в его живой непосредственности, со всеми оценками, переживаниями, чувствами, обстоятельствами, взаимосвязями.

Интерес к такого рода записям для исследований стал особенно широким в последние десятилетия и в глобальном масштабе, и в нашей стране. Если говорить о первом, то чаще всего такие документы называют эго-документами (такое название предложил Прессер, нидерландский историк и писатель, еще в середине прошлого века, и оно стало сегодня привычным для исследователей разных стран). Исследовательский интерес прежде всего связан с изучением истории, отдельных ее периодов, — актуальных и сегодня, или тех, о которых осталось очень мало сведений. Например, все шире в последние годы исследуются дневники времени Великой Отечественной войны, которые вели солдаты, офицеры, простые граждане. Сейчас, когда активных участников тех событий осталось очень мало, именно такие документы могут стать свидетельствами этого времени, особенно в условиях политически спровоцированных искажений общественной памяти о нем.

Такие документы, созданные простыми людьми, становятся бесценными свидетелями событий, позволяющими корректировать представления о них, уточнять их детали и истинный смысл. Они важны также с точки зрения психологии, помогая видеть механизмы психологических процессов, а также с точки зрения филологии (например, при изучении дневников писателей). В меньшей степени распространен анализ таких документов в социологии. В то же время его роль становится очевидной — такой анализ помогает более объемно видеть происходящее в обществе. Сделанные день за днем записи дают возможность не просто понять различные стороны жизни человека, но обнаружить связь с крупными социальными процессами.

Документы личного происхождения очень разные, на них лежит яркий отпечаток личности оставившего их человека, и в то же время — тех обстоятельств, в которых они были созданы. Умение читать их, найти к ним особый исследовательский ключ — крайне важно. На мой взгляд, необходимо хорошо понимать время и обстоятельства, в которых создавались эти документы, быть этически чутким в отношении личности создававшего такой документ. Именно тогда раскроется их особая исследовательская ценность.

Исследования могут различаться в зависимости от того, каков характер документов и что изучается. Именно отсюда — путь к их интерпретации. Одно из первых социологических исследований такого рода анализировало личные документы (в первую очередь письма) польских иммигрантов в США (оно опубликовано У. Томасом и Ф. Знанецким в 1918—1920 гг.). В работах о советском обществе, которые проводились в первые постсоветские годы, исследователи-социологи пытались понять через анализ дневников, писем советских людей, как на самом деле, без упрощающих стереотипов или лозунгов, было устроено, как «работало» советское общество (например, работы Н.Н. Козловой). Недаром уже в поздние советские годы создаются репозитарии такого рода документов, на которые потом опираются исследователи.

Но может исследоваться один, уникальный документ, который способен рассказать многое о времени и обстоятельствах, в которое был создан. Так, дневниковые записи военного ветеринарного врача в годы Великой Отечественной войны становятся редким свидетельством того, как изменялась роль ветеринарной профессии в целом, как повышался ее статус и на полях войны, и в обществе в целом, что помогало этому и что препятствовало в повседневной рутине, как это оценивалось и переживалось, что заставляло людей «расти профессионально» в тяжелых военных условиях.

Изучение таких документов может существенно расширить представления о масштабных процессах социальных трансформаций, мобильности, в том числе экстраординарной, характеризующей периоды социальных катастроф (П. Сорокин), выявляя особенности приспособления людей к меняющимся институциональным условиям.

Исследования документов личного происхождения важны и еще с одной стороны. Актуализируя важность «простых историй» жизни, они содействуют сохранению семейной памяти, семейных архивов, — сегодня такие архивы могут быть оцифрованы и без проблем для захламления «жизненного пространства» храниться в домах современных людей. Их изучение дает возможность расширять представления о сегодняшнем дне, ломать сложившиеся социальные стереотипы, понимать все многообразие причин и последствий социальных изменений.

Когда мы ищем интересные места для путешествия нередко самыми привлекательными локациями для нас становятся города, в которых есть исторический центр, сохранились исторические здания и есть что посмотреть, что называется, «из старины». Сохранность исторических зданий, интересных памятников культуры создает позитивный имидж и привлекает не только потоки туристов, но будущих инвесторов, готовых вкладывать свои финансы в развитие таких локаций. Ко всему прочему «историчность» городов делает их более устойчивыми с демографической точки зрения, то есть для самих проживающих в них горожан. Ведь люди, которые знают и любят свой край, занимаются изучением его культуры и исторической памяти места, с большей вероятностью будут испытывать локальный патриотизм и избегать пространственной мобильности, а именно переезда в иные, более крупные города, например, ключевые мегаполисы.

Между тем, историко-культурное наследие в наших городах не является монолитным, раз и навсегда закрепленным феноменом с однозначными критериями оценки и квалификации. Мы видим, скажем, что некогда многим наскучившие в советское время образцы модернизма в архитектуре и скульптуре становятся объектом защиты, охраны и продвижения горожанами, градозащитниками, искусствоведами в качестве культурной ценности. Тогда как лица, которые ответственны за включение городских объектов в перечень ОКН (объектов культурного наследия) имеют другие представления о значимости и ценности здания или сооружения, которое следует сохранить в качестве наследия. Образцы деревянного зодчества в городах также могут вызывать смешанные чувства у разных групп интересов. С одной стороны, они являются знаковыми компонентами исторической памяти горожан и витриной архитектурного мастерства местных зодчих. С другой — быстроразрушающееся дерево дает возможность представителям бизнеса и даже части горожан называть их «гнилушками» и ратовать за их демонтаж и замещение более современными постройками. Ко всему прочему, нередки ситуации, когда в рамках городского конфликта ценность спорного объекта рождается, буквально изобретается в глазах градозащитников и горожан прямо в процессе дискуссии вокруг его оспаривания.

Подводя итог, можно заключить, что процессы сохранения или несохранения того или иного городского сооружения как исторически, культурно, архитектурно ценного всегда находятся на пересечении сложного переплетения интересов, интенций и действий разных заинтересованных групп. Распутать этот клубок — задача социолога. Он сможет показать какие конфигурации взаимоотношений ведут к (не)сохранению историко-культурного наследия в городах и где проходит зыбкая грань ценности и аутентичности городских объектов.

Когда люди слышат словосочетание «девиантное поведение», в воображении чаще всего возникают сюжеты криминальных хроник. «Вы изучаете преступников?» — с восхищением спрашивают социолога. И это самый распространенный стереотип.

Давайте сразу внесем ясность: социология девиантного поведения изучает не только преступность. Более того, самые актуальные и интересные для общества отклонения — те, в которые вовлечены миллионы обычных людей. Часто они носят скрытый (латентный) характер и касаются каждого из нас. Нас, как ученых, интересует не просто портрет «нарушителя» и его мотивы. Главный вопрос: что с этим делать, как контролировать и почему одни и те же действия в разное время называют то нормой, то патологией?

Социальная реальность меняется — меняются и девиации

Мы живем в эпоху, когда происходит «нормализация ненормального». То, что еще вчера казалось неприемлемым, сегодня становится частью повседневности. И наоборот. Где именно проходит грань? Ответ кроется не только в законах, но и в общественном сознании.

Яркий пример — коррупционные отношения. Есть закон, который четко говорит: «это вне нормы». А есть реальное отношение общества к коррупционным практикам. Зачастую эти две реальности не совпадают. Социология девиантного поведения как раз и изучает этот разрыв: как нормативные границы (закон) взаимодействуют с тем, что люди считают «простительным» или «обычным делом».

Зачем обществу эта наука?

Понимание механизмов девиаций помогает нам видеть источники конфликтов и неравенства. Отклонения от правил — это часто маркер того, что в обществе что-то идет не так. Кроме этого, важным аспектом является адаптация к переменам. Когда старые нормы перестают работать, именно девиантное поведение (как хорошее, так и плохое) сигнализирует: нужны новые правила. Изучая негативные отклонения, мы учимся снижать уровень преступности без ужесточения репрессий. Также мы начинаем понимать относительность норм. Что считается отклонением в одной культуре, абсолютно нормально в другой. Социология помогает не навешивать ярлыки, а анализировать контекст.

Самое вдохновляющее: позитивные девиации

Социология изучает не только негативное девиантное поведение. Существует позитивная девиация — это когда человек или группа находят необычный, но крайне эффективный способ решения проблем, имея те же ресурсы, что и все остальные.

Почему это важно для каждого из нас? Во-первых, позитивная девиация является двигателем прогресса. Первые эко-активисты, создатели новых образовательных методик, врачи, применившие рискованный, но спасший сотни жизней подход — все они когда-то были «позитивными девиантами». Их поведение противоречило устаревшим нормам. А затем стало новым стандартом. Кроме этого, позитивная девиация – это гуманно. Вместо борьбы и наказания за инаковость, мы учимся искать и масштабировать лучшее. Этот подход не стигматизирует, а поощряет исключительность.

Социология девиантного поведения – это не про «охоту на преступников». Это про зеркало общества. Она помогает нам отвечать на главные вопросы: почему люди нарушают правила, как отличить разрушительное отклонение от созидательного, и как использовать силу «необычных» для развития всех нас.

Понимая девиации, мы перестаем бояться того, что выходит за рамки «нормы», и начинаем управлять социальными изменениями осознанно.

Почему женщинам кажется, что они все время «не вовремя»?
«Тебе уже пора». «В твоем возрасте поздно». «Еще рано». «Пора бы определиться». Эти фразы звучат как советы. Но в них виден важный механизм: общество не только считает, сколько человеку лет, но и решает, что в этом возрасте правильно делать.
У каждого человека есть паспортный возраст. Но есть и другой возраст, социальный. Он показывает не сколько человеку лет, а чего от него ждут: когда учиться, работать, рожать детей, делать карьеру, выглядеть «соответственно возрасту».

Невидимое расписание жизни
В социологии такие ожидания называют социальными часами. Это не настоящие часы со стрелками, а невидимое расписание, с которым человек сверяет свою жизнь.
Особенно заметно социальные часы работают в жизни женщин. Женщину часто оценивают не только по тому, что она делает, но и по тому, насколько «вовремя» она это делает.
Если женщина рано становится матерью, ей могут сказать, что она поспешила. Если поздно, что она «затянула». Если не становится матерью, что она «упустила главное». Если в сорок или пятьдесят женщина хочет серьезно изменить свою жизнь, например, сменить профессию, развестись, переехать, пойти учиться, влюбиться, ей могут намекнуть, что для этого уже не тот возраст.
Получается, женщина как будто живет не только свою жизнь, но и жизнь по чужому расписанию. Причем это расписание противоречиво. Одни часы говорят: «уже поздно». Другие: «еще рано». Третьи: «ничего не меняй, теперь уже все сложилось».

Когда возраст начинают считать итогом
В моем исследовании я изучаю, как социальные часы влияют на представления женщин о себе, возрасте и будущем.
Средний возраст часто описывают так, будто главное уже произошло. Дети выросли или становятся самостоятельными. Родители стареют. Тело меняется. Но для многих женщин это не финал, а момент, когда нужно заново понять, как жить дальше.
Проблема в том, что требования к женщинам с возрастом не исчезают, а становятся более противоречивыми. От молодых женщин ждут, что они будут привлекательными, успешными и будут «правильно» строить отношения и карьеру. В среднем возрасте к этим требованиям добавляется еще одно измерение. Женщина должна удерживать уже достигнутое и одновременно не выходить за рамки того, что считается «уместным» для ее возраста.
Для нее остается узкий набор допустимых ролей: быть заботящейся, стремиться выглядеть моложе, но не выглядеть при этом смешно, быть профессиональной, но не слишком амбициозной, быть активной, но не нарушать ожиданий, быть «в форме», но не показывать, сколько труда стоит эта форма.
Поэтому разговор о среднем возрасте не стоит сводить только к биологии, гормонам или личному кризису. Социологический вопрос здесь другой: почему одни возрастные изменения воспринимаются как «нормальное» продолжение жизни, а другие превращаются в проблему, которую нужно срочно решать?
Возраст мужчины часто связывают с опытом, статусом и авторитетом. Возраст женщины нередко описывают как потерю: молодости, привлекательности, возможностей, «женственности», репродуктивного времени. Эта разница возникает не из-за биологических особенностей самого возраста, а из-за социальных норм, которые по-разному оценивают мужское и женское старение. Мужской возраст чаще читается как накопление, женский как убывание.

Почему обществу важно это знать
Социальные часы превращают внешние оценки в личное чувство вины. Женщине кажется: «со мной что-то не так». А на самом деле она сталкивается с нормами, которые заранее определяют, какая жизнь считается правильной и достойной, что нужно делать «вовремя», а что уже выглядит «не по возрасту».
Возраст не просто число. Это способ, которым общество распределяет возможности, уважение и право на будущее. Одному возрасту оно приписывает опыт и авторитет, другой описывает через кризис, потерю возможностей и необходимость «справляться».
Социальные часы нельзя просто отменить, но их можно сделать видимыми. И тогда вопрос «не поздно ли?» перестает быть приговором. Он становится поводом говорить о том, как возрастные нормы формируют представления о «нормальной» и достойной жизни.

Социология – наука, которая изучает людей, их социальные связи и закономерности коллективного поведения. Почему же в фокусе внимания социологов могут оказаться тараканы или деревья? Природа - это не просто «фон» жизни людей, она выступает полноправным участником социальных процессов. Например, внезапное наводнение может не только разрушить дома, но и спровоцировать изменения в законодательстве, сдвиги в рынке труда и консолидацию волонтерских сообществ, тем самым напрямую формируя социальную повестку.

Социолог изучает природу не из перспективы биологии, но рассматривает ее в отношениях с людьми, и в этих отношениях проявляются власть, неравенство, социальные границы групп и сообществ. Самый очевидный пример – отношения с домашними питомцами. Так, кошки и собаки в настоящее время воспринимаются как полноправные члены семьи, хотя еще лет двадцать назад ситуация была иная. Об этом, в частности, говорит бурное развитие рынка ветеринарных услуг. Домашние животные меняют социальные связи: они помогают общаться незнакомым людям, снижают одиночество у пенсионеров, могут стать причиной разводов и так далее. Выбор питомца и практики ухода за ним отражают социальный статус владельца. Через отношения с животными проявляются социальные нормы. Отношения к домашним животным отражают общественные ценности. Сегодня уровень насилия в подобных отношениях постепенно снижается, что находит своё отражение в политической и экономической сферах. В частности, изменяется способ производства продуктов животноводства – он становится более гуманным, перестраиваются законодательные нормы. Идеология постгуманизма предлагает отказаться от бинарных оппозиций человек/животное и культурное/природное, позволяет воспринимать людей и животных в единстве и взаимосвязи, признать субъектность животных и растений.

Социолог, изучающий лес, видит в нём не просто массив деревьев, а арену борьбы за ресурсы, зону конфликта между лесопромышленниками и экологами, место формирования локальных идентичностей (например, «люди тайги») или объект городской политики, где доступ к паркам и скверам часто распределяется неравномерно. Растения же, даже комнатные, становятся для социолога индикаторами социальных практик: выбор фикуса или монстеры, их размещение в доме, уход или его отсутствие — всё это может свидетельствовать о гендерных ролях, уровне дохода, принадлежности к субкультурам (например, «растительные мамочки» в соцсетях) и даже о моральных ценностях человека, заботящегося о живом.

Так зачем же социологу изучать природу? Потому что без природы как активного, действующего субъекта невозможно объяснить, почему люди объединяются в движения, как распределяется власть и богатство, почему одни страдают от экологических катастроф больше других и каким образом через отношение к нечеловеческим существам мы транслируем представления о справедливости, заботе и человечности

В середине XX века наука стала одной из важнейших сфер общественной жизни. Она уже не была только областью работы отдельных ученых, а превратилась в крупную систему, которая требует больших человеческих, материальных и финансовых ресурсов. Для развития науки нужны квалифицированные специалисты, современное оборудование, финансирование, организация исследований и налаженное управление. Именно поэтому науку стали изучать не только как источник новых знаний, но и как особую часть общества со своими законами развития, проблемами и механизмами управления.
Роль науки в жизни общества постоянно растет. Она влияет на образование, медицину, экономику, промышленность, оборону и качество жизни людей. Но чем важнее становится наука, тем сложнее ею управлять. Наука — это не обычное массовое производство, где можно заранее точно определить результат. В научной деятельности главным итогом является новое знание, а оно всегда связано с поиском, риском, сомнениями и творчеством. Поэтому к науке нельзя применять те же методы управления, что и к фабрике или заводу. В этом смысле особенно важно помнить, что изучающая система должна быть умнее изучаемой. Только глубокое понимание самой науки позволяет правильно организовывать ее развитие.
Науковедение как раз и помогает изучать науку с разных сторон: как устроена научная среда, как работают научные коллективы, как распределяются ресурсы, как оцениваются результаты исследований и как наука связана с обществом и государством. Оно показывает, что эффективность науки зависит не только от таланта ученых, но и от качества управления, условий труда, свободы научного поиска и разумного сочетания внутренней самоорганизации и внешнего контроля. Если управление слишком жесткое, оно может мешать творчеству. Если же его нет совсем, наука теряет устойчивость, порядок и поддержку.
Поэтому обществу важно понимать, зачем социологи изучают управление наукой. Социологи исследуют не только отдельные научные результаты, но и саму научную систему как часть общества. Их интересует, как устроены отношения между учеными, администрацией, государством и обществом, какие трудности возникают в научной среде, как принимаются решения и как эти решения влияют на развитие науки. Такие исследования помогают увидеть реальные проблемы: неравномерное распределение ресурсов, формальный подход к оценке труда, бюрократические препятствия, снижение мотивации ученых или, наоборот, успешные механизмы поддержки научной деятельности.
Знание о том, как управляется наука, важно не только для самих ученых и руководителей, но и для всего общества. От качества управления наукой зависит, какие исследования будут развиваться, насколько быстро появятся новые технологии, как будет расти образование и сможет ли страна успешно отвечать на современные вызовы. Если общество понимает, как работает наука и что мешает ее развитию, оно может принимать более разумные решения, поддерживать действительно важные направления исследований и использовать научные результаты с большей пользой.

Почти у каждого из нас есть кошка, собака, или или мы знаем кого-то, для кого домашний питомец не «просто животное», а член семьи, друг, компаньон, а иногда и почти ребенок. Мы покупаем животным корм, игрушки, лекарства, возим их к врачу, переживаем за них, спорим с ветеринарами, читаем отзывы о клиниках и готовы тратить на их лечение значительные деньги. Но что мы на самом деле знаем о тех людях, которым доверяем здоровье и жизнь своих животных?
Домашние животные на сегодняшний день — заметная часть российской повседневности. По данным Всероссийской переписи домашних животных 2023 года, в России насчитывается 74,8 млн кошек и собак: 49,2 млн кошек и 25,5 млн собак. Питомцы есть у 56% российских семей, а владельцами кошек и собак являются около 68 млн россиян старше 14 лет. Это значит, что знание о ветеринарной медицине мелких домашних животных касается не узкой группы специалистов, а миллионов людей и их повседневных решений.
Вокруг домашних животных уже сформировался большой рынок. Это не только корма, лекарства, аксессуары и груминг, но и целый мир ветеринарных услуг: вакцинация, стерилизация, диагностика, хирургия, стоматология, онкология, интенсивная терапия, профилактические осмотры. Животные болеют, стареют, нуждаются в лечении и уходе. Их владельцы хотят понимать, кому можно доверять, сколько должна стоить помощь, почему врач назначает именно это лечение и как отличить профессионала от случайного человека в хирургическом костюме.
И здесь начинается самое интересное для социолога. Ветеринария мелких домашних животных — относительно молодая профессиональная область. В России ее активное развитие связано прежде всего с 1990-ми годами, когда начали появляться частные клиники, ориентированные уже не на сельскохозяйственных животных и задачи агропромышленного комплекса, а на городских владельцев кошек, собак и других питомцев. При этом российское ветеринарное регулирование исторически было в большей степени ориентировано на сельское хозяйство, ветеринарно-санитарный контроль, биобезопасность и эпизоотическое благополучие.
Ветеринарные врачи, работающие с животными-компаньонами, оказываются в несколько иной ситуации: они действуют на рынке услуг, работают с тревожными владельцами, сталкиваются с вопросами доверия, ответственности и профессиональной репутации. Профессия существует, клиники работают, спрос растет, владельцы животных ждут качественной помощи, но формальные механизмы признания квалификации, стандартизации практики, защиты врача и защиты потребителя остаются непроработанными. В результате профессиональный порядок держится не только на законе, но и на репутации клиники, доверии к конкретному врачу, внутренних правилах организаций, неформальных профессиональных сетях, отзывах владельцев и символическом признании экспертности.
Социологический взгляд на ветеринарию домашних животных позволяет понять, как в этой сфере складываются отношения доверия между владельцами животных, врачами и клиниками: по каким признакам люди отличают «хорошего врача» от «плохого», почему одним клиникам доверяют больше, чем другим, как сами ветеринарные врачи определяют границы своей профессии и как формируются представления о качестве помощи там, где формальное регулирование не всегда успевает за развитием рынка. В этом смысле речь идет не только о лечении кошек и собак, но и о более широких вопросах — о заботе, потреблении, профессиональной ответственности и изменении социального статуса самих домашних животных.

Сенсуальность — это фундаментальная способность человека воспринимать окружающий мир через органы чувств (зрение, слух, осязание, обоняние, вкус), различать мельчайшие оттенки сенсорных сигналов и формировать на их основе целостный, детализированный образ реальности. Может показаться, что изучение чувственного восприятия реальности — это про биологию. Однако сенсуальность — это своего рода социальный договор, который написан на языке запахов, прикосновений или громкости, и общество говорит нам, что можно и нужно чувствовать и переживать, а это уже «вотчина» социологии.
Выделяются несколько направлений исследования сенсуальности. Первое связано с исследованиями культуры. Так, например, в разных культурах по-разному воспринимают и оценивают запахи, которые, в свою очередь, выступают маркером границы между «своими» и «чужими». Эти различия зачастую становятся предметом ксенофобии и конфликтов. Другое важное исследовательское направление связано с пониманием тактильности и телесности в отношениях с другими людьми. В данном случае социологи исследуют социальное конструирование телесных норм и стигм, практики прикосновения в публичных и приватных пространствах, роль осязания в формировании близости и неравенства (например, в медицине, образовании или сексуальной культуре), а также то, как через телесный опыт люди усваивают и воспроизводят социальные иерархии и властные отношения.
Урбанисты и исследователи города, обращаясь к сенсорным переживаниям, изучают то, как шум транспорта, запахи выхлопных газов или цветочных клумб, тактильные ощущения от асфальта или травы, температурные контрасты между спальными районами и деловыми центрами, а также визуальная нагруженность рекламой формируют чувство комфорта или стресса, сегрегацию (например, «тихие» и «шумные» кварталы как маркеры классовых различий), практики избегания или присвоения публичных пространств. Город оказывается пространством сенсорного неравенства, которое, в свою очередь, производит или закрепляет социальное неравенство. И этот факт необходимо изучать и учитывать в городской политике и при проектировании инклюзивной среды.
Итак, без знания о телесных опытах и сенсуальных переживаний социологи получили бы «плоскую», рационализированную картинку общества, в то время как люди плачут от запаха жасмина, злятся от скрежета метро, влюбляются из-за тембра голоса. И в данном случае социолог «возвращает тело в социологию».

Замещающее родительство — это когда взрослый воспитывает чужого ребёнка-сироту или ребёнка, которого забрали от родных родителей. Сейчас биологическое сиротство (когда родители умерли) встречается редко — всего в 10% случаев. В 90% случаев это социальное сиротство: родителей лишили прав, и ребёнка изъяли из семьи. Замещающими родителями могут быть родственники (бабушки, дедушки, дяди, тёти) или совсем чужие люди. Но мачехи и отчимы, усыновившие детей супругов, в эту категорию не входят.
В России существуют три юридические формы семейного устройства детей-сирот. Раньше, в советское время и 1990-е годы, основными были усыновление и безвозмездная опека. При усыновлении чужой ребёнок становился как родной: меняли документы, сохраняли тайну усыновления. Опеку чаще оформляли родственники, которые получали небольшую помощь от государства и воспитывали ребёнка до 18 лет. В обоих случаях отношения обычно сохранялись на всю жизнь.
В 1995 году появилась новая форма — возмездная опека, или «приемная семья», когда за воспитание детей платят. Приёмными родителями чаще становятся люди, не связанные с ребёнком родством. С 2000-х годов государство активно поддерживает эту форму: за 25 лет число приёмных семей выросло почти в 100 раз, и теперь это один из основных способов устройства детей-сирот. Главная цель — сократить число детей в детских домах. Общество воспринимает это позитивно, ведь дети в семьях лучше адаптируются к жизни, чем выпускники детских домов.
Но развитие приёмных семей создало новые вызовы и вопросы для социологов.
Во-первых, возникло противоречие между старыми и новыми представлениями о замещающем родительстве. Раньше в обществе считалось правильным усыновлять ребёнка и относиться к нему как к родному — это отношения на всю жизнь. Приёмная семья работает иначе: срок родительства указан в договоре, и после его окончания люди формально ничего не должны друг другу. Конечно, отношения могут продолжиться, но юридически всё менее определённо. Появляются вопросы: как люди понимают такое родительство? Как они описывают свои отношения до и после окончания договора? Как меняется их представление о себе? Можно ли говорить о «профессиональном родительстве», когда семья постоянно берёт детей, успешно их воспитывает, а выплаты становятся главным доходом?
Во-вторых, существуют негативные стереотипы о замещающих семьях. С одной стороны, детей-сирот часто описывают как опасных, травмированных, неблагополучных. С другой — взрослых, берущих детей в приёмные семьи, нередко считают меркантильными («берут ради денег») или использующими детей ради выгоды. Эти стереотипы влияют на отношение окружающих, школы и специалистов к замещающим семьям, а также на самоощущение детей и родителей. Стигма мешает и привлечению новых приёмных родителей. Поэтому важно понять, как она устроена, кто её поддерживает и как с ней бороться.
В-третьих, региональные различия сильно влияют на замещающее родительство. В разных регионах по-разному устроена работа органов опеки, системы поддержки семей, психологической помощи, взаимодействие со школами и больницами. Исследования показывают: в одних регионах приёмная семья стала нормой и распространённой формой заботы о детях, а в других используется редко.

Итак, социологические исследования замещающего родительства помогают увидеть сложную картину изменений — не только в этой сфере, но и в более широких представлениях общества о семье, родстве и заботе.